Как я живу с посттравматическим синдромом

21 декабря 2018
9986


Посттравматическое стрессовое расстройство, ИЛИ ПТСР (посстравматический синдром), – это относительно новый диагноз, официально признанный только в 80-е годы стараниями объединений американских ветеранов войн. Во многом благодаря этому он ассоциируется в первую очередь с солдатами и жителями прифронтовых зон, – хотя столкнуться с ним можно и без военных действий поблизости. Причиной ПТСР может стать любое травмирующее событие: автокатастрофа, изнасилование или стихийное бедствие. Кроме того, расстройство может развиться у людей, подвергавшихся систематическому жестокому обращению в детстве или во взрослом возрасте – такая травма называется накопленной. Мы поговорили с Любовью Мельниковой – инженером службы поддержки, которая два года живёт в Германии, работает в международной компании и уже три года лечится от ПТСР.

Мою жизнь нельзя назвать неудачной: я выросла в Петербурге, ходила в хорошую школу, окончила СПбГУ и нашла приятную работу, которая помогла мне переехать в Германию. Я работаю, учусь, у меня есть молодой человек и друзья. Я не произвожу впечатления замкнутого человека. Но у меня целый букет диагнозов: посттравматическое стрессовое расстройство, расстройство личности и их результаты – депрессия и анорексия.


Моя травма возникла очень давно, ещё в детстве. Я выросла в Петербурге с матерью и бабушкой. Они обе больны: у бабушки шизофрения, а у мамы шизоаффективное расстройство. Сначала всё было хорошо, но поскольку их никто не лечил, со временем им становилось только хуже. Их состояние сильно влияло на мою жизнь, хоть я этого и не осознавала: чем старше я становилась, тем больше прогрессировало заболевание мамы и бабушки. Моё ПТСР – это результат многих лет жизни с людьми с серьёзными расстройствами.

Где-то до двадцати одного года я не понимала, что не так с мамой и бабушкой – до тех пор, пока их болезнь не достигла своего пика. Тогда у них появились параноидальные мысли – например, что мафия хочет отобрать нашу квартиру. Сами мысли – это несущественно. Существенно то, что в результате они заперли меня дома на несколько дней, потому что считали, что я принимаю наркотики (нужно ли говорить, что это было не так?). Из дома я сбежала, и дело кончилось тем, что обе они попали в психиатрическую больницу. Мама пошла на это сама, а бабушку заставили лечиться принудительно, потому что она не верила, что больна.


Пожалуй, этот момент можно назвать самым травматичным событием моей жизни – своего рода катарсисом. До этого я жила и думала, что у меня всё нормально. Что мои родственницы немного странные – а чьи не странные? Мне казалось, что на это можно просто закрыть глаза. Конечно, тогда я ещё не читала ничего по теме, а про шизофрению думала только, что это что-то совсем страшное, что никогда не коснётся меня и моей семьи. Казалось, что болеют в каком-то другом мире. Когда маму и бабушку положили в больницу, я испытала сильнейший шок. Даже тогда, несмотря на то что им подтвердили диагнозы, я не стала искать информацию в интернете. У меня случился первый эпизод депрессии, очень сильный. Я ударилась в религию, потому что не знала, что терапия может помочь, что она в том числе для таких, как я, а не только для людей с "серьёзными проблемами". Я пыталась справляться со своей депрессией самостоятельно, хоть мне и было тяжело.

Популярное на сайте: Лечение депрессии: 7 ошибок, которые не стоит совершать (прим.ред)


Потом маму и бабушку выпустили из больницы. Я тут же съехала из квартиры, но мы продолжали общаться. Это было очень трудно, ведь я фактически вернулась в ту ситуацию, в результате которой у меня возникла травма. Сейчас мне кажется, что меня оберегала моя собственная память. Например, я не помнила какие-то подробности: тот день, когда маму с бабушкой увозили в больницу, или как они меня заперли дома. Как будто это случилось не со мной. Я прожила в таком анабиозе пару лет. Я стала принимать наркотики, пытаясь уйти от проблемы, потом, перестав их принимать, сильно пила. Потом были токсичные отношения. Потом было пищевое расстройство. Всё это саморазрушение было попыткой перестать думать о тех страданиях, которые причиняла мне моя повседневная жизнь. Наконец мне стало настолько плохо, что я пошла к терапевту.

Первая терапевт увидела у меня только депрессию и лечила её. Она же посоветовала мне отдаляться от мамы и бабушки, прописала мне антидепрессанты. С ней лечение не задалось – может быть, потому что она работает в технике психоанализа, а мне больше подходит когнитивно-бихевиоральная терапия. Разница между этими подходами в том, что в анализе терапевт более отстранён и ты от него не получаешь реакции, например сочувствия. Тебя не учат техникам самостоятельной работы. В основном анализ полагается на работу с аналитиком и медицинские препараты – это похоже на беседу с суровым портретом Фрейда. А когнитивно-бихевиоральная терапия – это то же самое плюс работа терапевта: ты получаешь больше сочувствия, участия, реакцию.


Потом я переехала в Германию – и из-за стресса от переезда (другая страна, другой язык) всё началось сначала. В то время триггером травмы для меня были даже обычные телефонные разговоры на бытовые темы. У меня возникали панические атаки – как мне тогда казалось, на пустом месте. Например, я могла прийти домой, понять, что мама мне весь день не звонила, и, наверное, она позвонит сейчас – и у меня начиналась паническая атака. Занятия с психотерапевтом сначала только усилили эффект, потому что я впервые взглянула своей проблеме в лицо. Тогда же мне начали сниться кошмары.

Популярное на сайте: Терапия панических атак. Случай из практики. Алёна (прим.ред)

То, что у меня ПТСР, я поняла сама: в какой-то момент стала читать много феминистских ресурсов, где говорилось в том числе о психических расстройствах, и наткнулась на текст про травму. Я прочитала про ПТСР в "Википедии" и узнала в описании свои симптомы. Правда, симптомы расстройства личности тоже походили на то, что испытывала я, но мне показалось, что у одного человека не может быть так много диагнозов – ведь у меня уже была депрессия. Оказалось, может, и теперь все эти диагнозы стоят у меня в карточке.


Сейчас я живу в Германии и занимаюсь здесь с другим терапевтом. С ней мне повезло: она занимается когнитивно-бихевиоральной и диалектической поведенческой терапией. Мы собираемся начать работать непосредственно с моей травмой, но я не знаю, как всё пройдёт: наши предыдущие попытки закончились плохо и я пыталась покончить с собой. В 2016 году я уже дважды была в психиатрической больнице. Правда, в Германии они совершенно райские и больше похожи на санатории – не то что в России.

Если попытаться описать ПТСР в двух словах, можно сказать, что это невозможность отпустить пережитую травму. Она как будто всегда с тобой: ты постоянно заново погружаешься в травмирующую ситуацию и заново её переживаешь. Кроме того, травмы влияют на сам мозг человека, на его отделы, которые отвечают за память и чувство страха – в результате человек, страдающий ПТСР, иначе реагирует на повседневные ситуации.

Многие говорят, что ПТСР – это про флешбэки. Это правда, и это очень неприятно. Флешбэк может вызвать что угодно: например, ты идёшь в магазин, и что-то – цвет или свет – отбрасывает тебя назад, ты стоишь с пачкой макарон в руках и испытываешь ужас, "провалившись" в прошлое. Это очень живые, насыщенные воспоминания, как будто ты заново переживаешь момент из прошлого. Я давно уже с этим работаю, но пока они никуда не делись.

Есть ещё панические атаки, но с ними я научилась справляться. Тут очень помогают диалектно-бихевиоральная терапия и медитативные практики: дыхательные упражнения, "заземление" (когда ты перечисляешь предметы вокруг себя). Правда, от флешбэков они не спасают. Разница между флешбэками и паническими атаками в том, что паническая атака – это когда тебе просто очень страшно, здесь и сейчас, у тебя начинает сильно биться сердце, ты сбивчиво дышишь. При флешбэке ты как будто оказываешься в прошлом, знаешь, что сейчас будет, и ничего не можешь изменить – очень неприятное ощущение. Ещё у меня бывала деперсонализация, когда я мне казалось, что я – это не я; смотрю на руки, и мне кажется, что они не мои.


Популярное на эту тему: Мир сквозь мутное стекло: Как я живу с деперсонализацией (прим.ред)

Мне кажется, что с ПТСР жить можно, хоть это и трудно. На фоне ПТСР часто развивается депрессия, с которой жить ещё сложнее. При этом я не могу сказать, что мои проблемы очень сильно мешали мне учиться. Правда, они начались, когда я была уже на последних курсах – случись это на первом, я бы, наверное, бросила университет. Раньше любимая работа была для меня настоящим спасением. Она занимала всё моё время и была той единственной сферой, на которую не могли повлиять мои мама и бабушка: их мнение не имело никакого значения и они могли его вообще не высказывать. В тяжёлые времена я трудилась без перерывов – например, подменяла коллег в выходные. Дома я только спала, да и дома как такового у меня не было – я всё время переезжала. Даже сейчас все мои вещи помещаются в четыре коробки и чемодан, и только теперь я начинаю привыкать к тому, что дом – это то место, где мне хорошо и спокойно.

Принято думать, что ПТСР бывает только у тех, кто был на войне. Со стороны моя жизнь выглядит вполне нормальной, даже радужной. Все формальные признаки успеха налицо: я путешествую, работаю – но при этом никто не знает, что я могу стоять в магазине всё с той же пачкой макарон в руке и мне очень страшно. Более того, никто не знает, что полгода назад я вообще перестала общаться с мамой и бабушкой. Это произошло потому, что в последний год моё психическое состояние ухудшилось – мы с моим терапевтом стали работать непосредственно с моей травмой. После каждого сеанса мне целую неделю снятся кошмары, и я просыпаюсь вся в поту, в мокрой постели. До сих пор бывают дни, когда мне страшно выходить из дома. Ещё мне бывает страшно, когда я приезжаю в Россию, потому что мне кажется, что я сейчас встречу своих родственников – хотя я понимаю, что они мне уже ничего не могут сделать. 

С тех пор как я перестала общаться с мамой и бабушкой, мне стало лучше. Стало меньше панических атак, флешбэки происходят реже – правда, если я начинаю подробно рассказывать о себе, то становится хуже. Я прекратила общение с одобрения моего терапевта – я уже давно хотела, и она согласилась, что это пойдёт мне на пользу. Я написала маме длинное письмо, заблокировала её во всех соцсетях и телефоне. Это очень тяжело, потому что я, с одной стороны, понимаю, что это из-за них у меня травма, а с другой – думаю: "Они же меня любят". Хотя как они могут меня любить, если они так со мной поступали?


Я не рассказывала о своём диагнозе, потому что с этим связана серьёзная стигма. Если я и говорю, то только о депрессии, а не о ПТСР, в том числе потому, что о последнем знают слишком мало и ассоциируют его исключительно с войной. Хотя моя депрессия – это прямое следствие ПТСР и расстройства личности. К депрессии относятся с пониманием, и я считаю, что это уже большой прогресс: ещё четыре года назад, когда я устроилась на свою первую работу, всё было совсем иначе. А сейчас большинство моих знакомых и коллег знает, что это реальное заболевание, а не "просто лень".

ПТСР до такого уровня понимания ещё далеко. Мой нынешний молодой человек даже не знает, что я лечу ПТСР, хотя мы вместе уже два года. Он не понимает, что это такое, поэтому смысла рассказывать ему о травме мало. Люди вообще склонны отгораживаться от того, что кажется им слишком страшным; например, когда я рассказываю людям о том, что делали со мной родственники, они говорят: "Какой ужас", – и больше мы не касаемся этой темы, какими бы положительными и заботливыми они ни были. Иногда мне кажется, что это просто защитная реакция. Сейчас я могу честно поговорить о ПТСР только с психотерапевтом.

Расстройство очень влияет на мои отношения с окружающими – особенно на романтические. Раньше я тянулась к нездоровым личностям, которые были склонны к абьюзу, что только усиливало мою травму. Сейчас мне всё ещё очень трудно выстраивать отношения с людьми, доверять им. Несмотря на то что я хожу на работу, на курсы, общаюсь с коллегами, у меня почти нет близких друзей. Единственная близкая подруга – это девушка, которая помогла мне найти моего первого терапевта. Мы долго общались, выстраивали отношения, и она меня понимала. В интернете я особенно не общаюсь, но в последнее время нашла каких-то новых знакомых.

С ПТСР можно жить. Во многом мне это удалось потому, что я старалась не зависеть от родственников, потому что не хотела к ним возвращаться. Вся моя жизнь была посвящена тому, чтобы зарабатывать деньги и обеспечивать себе жильё – для меня это было приоритетом. Сейчас я решилась рассказать о своём расстройстве во многом потому, что хочу помочь другим людям, которые страдают от него, дестигматизировать заболевание. Пусть те, кто меня знает как успешного человека, увидят, что я лечусь от ПТСР.

Источник

Метки: Посттравматическое стрессовое расстройство, Личный опыт,

Оцените материал:
Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

Читать по теме:

|

Читать по теме:

|
Успешная регистрация

На Ваш Email отправлена ссылка
для подтверждения регистрации!

Успешное подтверждение регистрации

Теперь необходимо авторизоваться

Авторизация
Восстановление
пароля
Восстановление
пароля
Письмо успешно отправлено на указанный вами адрес.
Регистрация
Регистрация
для специалистов
На данный момент возможность регистрации организаций не доступна. Мы запустим этот функционал в ближайшее время.
Написать сообщение
Запись на приём